Фатальная ирония: как шутка на вечеринке обернулась гибелью Лермонтова в Пятигорске

Гений и любитель

Отношения Лермонтова и Мартынова нельзя назвать простыми. Молодые люди знали друг друга ещё с юнкерской школы, где вместе постигали воинское дело и пробовали себя в сочинительстве и даже издавали рукописный литературный журнал для сослуживцев. Их родовые усадьбы располагались по соседству — в Пензенской губернии. Однако характеры и жизненные траектории молодых людей сильно различались.

Как отмечают составители сборника «М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников» М. И. Гиллельсон и В. А. Мануйлов, Лермонтов отличался острым, порой язвительным умом и не стеснялся демонстрировать интеллектуальное превосходство. Для него насмешка была и формой самозащиты, и способом держать дистанцию. Мартынов же стремился к внешнему эффекту: в Пятигорске он любил появляться в «горском» наряде — в черкеске с кинжалом, что было нетипичным для мужчин его круга. Но Николай считал, что выглядит романтично и внушительно. Именно эта театральность нередко становилась поводом для колкостей со стороны поэта.

По мнению исследователей, в образе Грушницкого из «Героя нашего времени» современники угадывали черты Мартынова. И хотя сам Лермонтов вряд ли ставил перед собой цель создать злую карикатуру, Мартынов мог воспринимать литературные параллели болезненно: успех произведения лишь подчёркивал разницу между подлинным гением и любительскими опытами самого Мартынова, который тоже писал стихотворения и прозу, но они не пользовались популярностью.

«Мартынов написал поэму "Герзель-аул", в которой описал поход в Чечню в 1840 году, в том числе там упомянуто сражение на реке Валерик. Многие современники расценили её как подражание Лермонтову с его стихотворением "Валерик", опубликованным ранее. Мартынов считал себя очень хорошим поэтом, такое мнение читателей его, гордеца, изрядно обижало»,

— рассказала бывший старший научный сотрудник музея-усадьбы М. Ю. Лермонтова в Пятигорске Татьяна Яналина.

Фарс, обернувшийся трагедией

На отдыхе в Пятигорске в мае 1841 года, офицеры Лермонтов и Мартынов непрестанно перебрасывались эпиграммами — короткими и злыми стишками, в которых высмеивали друг друга. Кто первый начал, сказать трудно: в мартыновском «Герзель-ауле» современники прочли строки, в которых узнали Лермонтова:

«Вот офицер прилёг на бурке

С учёной книгою в руках,

А сам мечтает о мазурке,

О Пятигорске и балах,

Ему всё грезится блондинка,

В неё он по уши влюблён,

Вот он героем поединка,

Гвардеец, тотчас удалён;

Мечты сменяются мечтами,

Воображению дан простор,

И путь, усеянный цветами,

Он проскакал во весь опор…»

Страсти стихотворного поединка накалялись, и в одной из ответных эпиграмм Мартынов, чтобы посильнее задеть заклятого приятеля, даже упомянул в щекотливом контексте дам, окружавших поэта.

«"Mon cher Michel, оставь Адель, а нет сил — пей эликсир, и вернётся снова к тебе Реброва. Рецепт возврати не иной — Эмиль Верзилиной". Такой опус сочинил Мартынов и передал в записке Лермонтову. Учитывая патриархальность того времени и то, что упомянутые Адель и Реброва были замужними дамами, а Эмиль — девушкой на выданье, репутация которой тоже могла пострадать от подобных забав, мы делаем вывод, что Мартынов ничем не гнушался, лишь бы насолить Лермонтову»,

— добавила Татьяна Яналина.

Казалось бы, вызов неизбежен, и прислать его должен был Лермонтов, но случилось всё с точностью наоборот: терпение к взаимным остротам лопнуло именно у Мартынова. Произошло это в доме генерала Верзилина вечером 13 июля (по старому стилю). В гостиной собралась обычная для курорта публика: офицеры, дамы, любители светских вечеринок. По воспоминаниям присутствовавшей там Эмилии Верзилиной, ставшей после замужества Шан-Гирей, в разгар вечера, когда князь Трубецкой играл на рояле, Лермонтов вполголоса отпустил очередную шутку в адрес Мартынова, назвав его «горцем с большим кинжалом». Возможно, уязвимый к иронии отставной майор и не услышал бы очередной колкости, но вмешалась судьба, а скорее злой рок: в этот момент музыка внезапно стихла, и слова поэта прозвучали на весь зал.

Мартынов не выдержал: он подошёл к Лермонтову и попросил прекратить насмешки. По свидетельствам очевидцев, поэт отнёсся к ситуации легко, полагая, что на следующий день всё забудется. Но по завершении вечеринки между ними состоялся резкий разговор, и Мартынов вызвал поэта стреляться.

Версия потомков Мартынова 

Десять лет назад потомок Николая Мартынова по материнской линии Кирилл Гиацинтов дал несколько интервью крупным медиа, в которых сообщил семейную версию причины дуэли. «Московскому комсомольцу» он рассказал, что когда Николай Мартынов воевал на Кавказе в 1837 году, Лермонтов по пути туда заехал в гости к его родителям в поместье под Пензой. Мать Мартынова попросила поэта передать сыну письмо с деньгами, а сестра Николая — послание возлюбленному, также служившему на Кавказе. Однако Лермонтов, в компании сослуживцев, якобы вскрыл оба письма, прочитал их вслух и посмеялся над чувствами девушки, а деньги присвоил. Именно осквернение чести сестры стало, по мнению Гиацинтова, главной причиной дуэли, а насмешки Лермонтова над самим Мартыновым лишь послужили формальным поводом.

Однако эта теория не бьётся по временной шкале. В статье «Лермонтов и семейство Мартыновых» литературовед Эмма Герштейн сопоставила события и указала, что с 1838 по 1840 годы Мартынов и Лермонтов служили в Санкт-Петербурге, вращаясь в одних кругах, но дуэли «за честь сестры» не было.

Поспешная дуэль

Два дня дуэлянтов пытались помирить, но в итоге за городом на северо-западном склоне горы Машук в 18:30 15 июля 1841 года поединок состоялся. На месте не оказалось ни врача, ни экипажа. Почему так вышло, любители исторических загадок спорят до сих пор, но вполне вероятно, что никто не хотел попасть на каторгу: дуэли были запрещены и всех участников действа, включая извозчиков и врача, ожидало «Уложение об уголовных наказаниях».

Секундантами стали ближайшие приятели дуэлянтов: корнет Михаил Глебов, князья Александр Васильчиков и Сергей Трубецкой и Алексей Столыпин — двоюродный дядя поэта по материнской линии, который был на два года старше Лермонтова. По воспоминаниям Васильчикова, они надеялись, что противники в последний момент помирятся, и потому сочли происходящее формальностью — далеко не каждая дуэль в ту пору завершалась убийством или ранением, хотя условия этого поединка оказались неожиданно жёсткими: до трёх выстрелов на расстоянии 30 шагов.

По показаниям секундантов, которые приводит Татьяна Яналина, Лермонтов демонстративно поднял пистолет дулом вверх, показывая, что не намерен стрелять. Мартынов, напротив, решительно подошёл к барьеру и выстрелил. Пуля попала поэту в грудь, и смерть наступила почти мгновенно.

«Если бы Лермонтов выстрелил на этой дуэли, ранил или убил Мартынова, его ожидала бы каторга с лишением всех чинов и званий. Потому что дуэли были категорически запрещены. Такая участь должна была постичь убийцу поэта, но вмешался Николай I. Он заменил каторгу 15 годами церковного покаяния в Киево-Печерской лавре. И это отнюдь не ссылка в монастырь, а лишь ограничение светских забав, соблюдение постов и чтение молитв за упокой души убитого поэта в компании духовника»,

— резюмировала Татьяна Яналина.

Но каялся Мартынов недолго. Уже в 1846 году приговор пересмотрели, и он вернулся в родовое имение Иевлево-Знаменское, женился и стал отцом 11 наследников, дожив до преклонного, по меркам своего времени, возраста — 60 лет.

Никто не знает доподлинно, почему Мартынов и секунданты избежали строгого наказания. Вероятно, помогли связи: отец князя Александра Васильчикова — генерал Илларион Васильчиков — был «правой рукой» Николая I и настоял на применении картечи на Сенатской площади во время восстания декабристов, после чего взлетел в чинах. Это обстоятельство могло сыграть свою роль — сына и его приятелей могли пощадить из уважения к заслугам отца.