«Воплотить любую художественную идею»: ставропольский скульптор Андрей Попов — о творческой эволюции и силе дерева

Спастись от рутины

— Андрей Борисович, почему ваш выбор — именно деревянная скульптура?

— Всё началось с хороших учителей в художественной школе Элисты. Особенно я благодарен Виктору Кузьмичу Сове. А с деревом работал с самого детства, снабжал сверстников с нашей улицы самодельным деревянным оружием для игр в войну.

Дерево — удивительно чистый и благородный материал, после работы с которым всегда остаётся порядок. Каждая порода — липа, акация или дуб — обладает своим неповторимым приятным ароматом. Я получаю настоящий кайф от самого процесса: от движения стамески, даже вида стружек и опилок. Работая, я освобождаю душу от повседневной рутины, бытовых проблем.

— В чём для вас главная сила дерева как материала?

— Дерево невероятно податливо, оно позволяет воплотить абсолютно любую художественную идею. Возможно, я бы занялся бронзовым литьём, но в крае с этим огромные технологические проблемы. Мои коллеги отливают свои работы в Ростове-на-Дону. У меня там надёжных контактов нет. Вспоминаю опыт сотрудничества со ставропольским заводом «Красный металлист» для создания глубоких рельефов. Результат оказался настолько плохим, что я бросил эту затею. В итоге дерево осталось для меня главным и самым надёжным материалом. 

Пластика символизма  

— Как с годами менялось ваше отношение к фактуре дерева? Были периоды экспериментов? 

— Одно время я красил свои работы. Тогда дерево служило для меня просто исходным материалом для воплощения формы. Его собственная текстура скрывалась. Но всё изменилось, когда я по-настоящему открыл для себя ясень. Я понял, насколько этот материал самодостаточен по своей структуре, фактуре и пластике. Он уникален и благороден. С тех пор естественная красота древесины стала играть ключевую роль в моих скульптурах.

Вспоминается работа над метровой скульптурой «Курган» в форме треугольной монгольской шапки — символ степных кочевников. К этой теме я шёл непросто, она меня волновала.  Сначала вылепил из пластилина эскиз. Затем я из деревянных отходов склеил метровый исходник и обработал его цепной пилой. Эта вещь понравилась многим — именно вложенным в неё символизмом. Сейчас эта работа хранится в Национальном музее им. Н. Н. Пальмова в Элисте. Есть вещи, которые я принципиально не шлифую, они выходят прямо из-под цепной пилы. Как, например, «Уставший ангел».

— Кто ваши кумиры или ориентиры в мировом искусстве?

— Есть мастера, перед которыми я искренне снимаю шляпу. Но прямого влияния или слепого копирования никогда не было. В советские годы моим кумиром был Пабло Пикассо, я даже создал его скульптурный портрет. Однако позже, когда я узнал о его личных качествах, я глубоко разочаровался в нём как в человеке. 

Из отечественных авторов мне близок фронтовик, один из лидеров советского неофициального искусства, скульптор и художник Вадим Сидур и ещё Эрнст Неизвестный. Но главный ориентир для меня — это русский авангард 1910–1920-х годов, когда именно наши скульпторы задавали тон в мировом искусстве. Особое место занимает Александр Архипенко, который смело перенёс кубизм в скульптуру, привнёс в неё символизм. 

— Как произошёл ваш переход от реализма к знаковой скульптуре? 

— Изначально я занимался классическим реализмом и лепил портреты. Всё стало меняться в 1982 году на творческой даче в Переславле-Залесском, где собирались представители соцреализма. Я слепил небольшую пластилиновую фигуру, чем-то напоминающую образ Павки Корчагина — худого, после тифа, в длинной шинели. В малом масштабе работа выглядела живой. Но когда я увеличил её до метровой гипсовой фигуры, а затем вырубил в дубе, вся пластика выхолостилась, превратилась в «мертвечину».

Тогда я понял, что слепое копирование губительно, и полностью изменил метод: я додумываю форму до самого финала прямо в дереве. Позднее я выполнил работу «Хоккейный вратарь» в новом ключе. На выставке мне сказали, что это не просто скульптура, а какой-то знак. И для меня это стало высшим комплиментом! Такую цель я себе и ставил: увести скульптуру от «литературности» к знаковости и символу. 

Философия ясеня

— Что вы можете назвать «визитной карточкой» вашего индивидуального стиля? 

— Пожалуй, это скульптура «Тростник». Изначально это была всего одна пластичная, вытянутая фигура. Позже я срезал ясень у себя на даче, и у меня появился материал, чтобы добавить к ней ещё два элемента. В итоге получилась изящная композиция из трех вытянутых фигурок в духе «Трёх граций».

— На юбилейной выставке зрители откроют что-то новое?

— Много времени уходит на работу в храмах. За последние годы прибавилось порядка шести новых работ, которые я хотел бы показать публике. В новых вещах мне очень нравится их спиралевидность, винты привносят в работу динамику, символизируя жизнь.

— Что для вас важнее в процессе создания — первоначальный замысел или подсказки самого дерева?

— Конечно, замысел. Я пытаюсь выжать из материала всё возможное для реализации идеи, хотя дерево порой отчаянно не поддаётся. Сейчас я мучаюсь со скульптурой «Диана», это женщина-охотница, стреляющая из лука. Сделал десять эскизов. Но процесс буксует из-за капризной ивы, с которой я раньше никогда не работал. Она полна скрытых дефектов — какая-то гниль, глубокие трещины в древесине или вросшие сучки от старых веток. Ива — совершенно непредсказуемое дерево. И, честно говоря, оно меня уже достало. Иногда я даже сомневаюсь, что доделаю эту работу.

Канон — не путы для художника  

— Вы много лет посвятили работе в храмах. Как в вас уживаются каноны православия и творческая свобода?

— Канон — это вовсе не тюрьма и не путы для художника. Для меня православный канон подобен ситуации, когда человек выныривает из воды и обретает абсолютную свободу обзора на все 360 градусов. В рамках канона можно и нужно творить. И если взять десять именитых современных иконописцев, все они работают строго по правилам, но созданные ими образы получаются абсолютно разными.

Церковным искусством я увлёкся ещё в 1974 году на первом курсе училища, когда сделал эскиз фриза с куполами и Богородицей. За эту работу мне поставили «отлично». Сотрудничать с храмами начал в 1989-м, когда получил заказ от строящегося храма Кирилла и Мефодия в Карачаево-Черкесии. Проектировал иконостасы, резал орнаменты и распятия. Позднее, уже сотрудничая с другими церквями, приобщил к этому некоторых своих студентов. Что касается ограничений, то в храмовом пространстве я сознательно и принципиально никогда не использую приёмы академической живописи.

—  С годами у мастеров появляются последователи, ученики, молодые авторы, которым хочется помочь. Удалось передать опыт молодому поколению? 

— На протяжении 14 лет в краевом художественном училище я заведовал отделением «Декоративная обработка дерева». Мы не готовили скульпторов, упор делался на производство мебели. Но при этом досконально изучались особенности мастерства по историческим эпохам и стилям. Уже на первом курсе студенты делали уникальные табуреты, ориентируясь на искусство Древней Греции, Египта, Рима или на стиль ампир, а дипломы защищали, производя оригинальные гарнитуры. И сейчас мои выпускники успешно этим занимаются, создав целые бригады и цеха по производству мебели. Из тех, кто выбрал чистое творчество, могу назвать Ивана Кисличенко, правда, его привлекала керамика. Я помогал ему, и рад, что сегодня он — известный на юге России скульптор и педагог.